 |
Мышцей, которая помогает «дуться». Хмурые морщины, которые ты замечаешь каждое утро, которые становятся глубже, сбегая от уголков рта к краю подбородка, называются марионеточными линиями...
Чак Паланик (Charles Michael Palahniuk)
«Дневник»
В этом-то главном, решающем пункте Томас Манн добился полной победы, сколько бы мы ни оспаривали его тогдашних взглядов на искусство и на самого Гете, - взгля..
Манн Томас (Mann Thomas)
«Лотта в Веймаре»
- А где отец? - Сначала сделайте то, что я попросил, - твердо сказал О'Гар . - А потом у вас будет возможность его увидеть...
Хэммет Дэшил (Hammett Dashiell)
«Десятый ключ к разгадке»
Смотрите также:
Анна Каневская. Хулио Кортасар. Игра в классики
Страницы биографии. Библиография
Рецензия на книгу Х. Кортасара Шаги по следам
Хулио Кортасар. Прощай, Робинзон
Вы читаете «Мы так любим Гленду», страница 1 (прочитано 0%)
«Жаркие ветры», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Из цикла Материал для ваяния», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Киндберг», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Лента Мебиуса», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Маленький рай», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Из книги МЫ ТАК ЛЮБИМ ГЛЕНДУ
Тогда, в то время, узнать это было трудно. Идешь в кино или в театр и
приятно проводишь вечер, не думаешь о тех, кто делал это до тебя, выбираешь
.время и место, наряжаешься и названиваешь по телефону, и ряд одиннадцатый
или пятый, мрак, музыка, земля ничейная и всем принадлежащая, там, где все -
никто; мужчина или женщина в кресле партера, роняешь. слова извинения, что
опоздал, реплика вполголоса, на которую ты или отвечаешь, или пропускаешь
мимо ушей но обычно молчание, взоры, устремленные на огни рампы или на
экран, отвращенные от того, что рядом, по сю сторону. Поистине трудно было
установить, пренебрегая популярностью, бесконечными очередями, критическими
статьями и отзывами, что нас, любящих Гленду, так много.
Но прошло года три-четыре, и уже нельзя было с уверенностью утверждать,
что кружок сформировался с легкой руки Ирасусты либо Дианы Риверо, они сами
не знали, когда это свершилось, возможно, за рюмкой в компании друзей после
киносеанса они говорили или умолчали о чем-то, что позволило вдруг создать
союз, который позднее все назвали "ядром", а самые молодые окрестили
"клубом". Клуба, конечно, никакого не было, просто мы любили Гленду Гарсон,
и этого достаточно было, чтобы отмежеваться от тех, кто только восхищался
ею. Нас не меньше этих других восхищала Гленда, боготворили мы также Анук
Эме, Мэрилин, Анни Жирардо и Сильвану Пампанини, да и против Марчелло
Мастроянни, Ива, Витторио и Дэрка* мы ничего не имели, но превыше всего
любили Гленду, и кружок сложился из этого, и от этого было что-то известное
только нам, и доверяли мы только тем, кто в неторопливой застольной беседе
признавался наконец в любви к Гленде.
С почина Дианы или Ирасусты кружок медленно расширился, в год "Снега в
огне" нас было всего шесть-семь, но после премьеры "Как быть элегантной"
кружок увеличился, он разросся до невыносимых размеров, и мы оказались под
угрозой снобистского подражания либо сезонной чувствительности. Первыми
заявили протест Ирасуста и Диана потом еще двое-трое, и мы решили сомкнуть
ряды не допускать никого без экзамена, но не того экзамена, что маскируют
виски и бравурной эрудицией (этими ночными испытаниями Буэнос-Айрес ничуть
не уступает Лондону или Мехико). В час премьеры "Мимолетных возвра-щений" мы
с невеселым торжеством оказались вынужденными признать, что нас, любящих
Гленду, стало много. Конфликты в кино, косые взгляды после сеанса,
растерянные лица женщин и мрачное молчание мужчин были красноречивей, нежели
штандарт или пароль и отзыв. Нехитрые пружины свели нас в кафе в центре
города, уединенные столики стали сближаться, возникла милая привычка
заказывать один и тот же коктейль, чтобы отбросить ненужную подозрительность
и прямо посмотреть в глаза друг другу, в глаза, где еще дышал последний
образ Гленды в последнем кадре последнего фильма.
Тем временем:
... Но я знал, что эта лиса все равно
никуда не денется. Я знал лис и знал, что эта лиса боится воды и скорее
подохнет, чем войдет в нее. Поэтому я положил на землю мешок из-под
сахара, в который я клал грибы, перебрался через заводь и бегом пустился к
дому.
Дома у меня висело двадцатидвухкалиберное ружье, но я его не захватил
по той простой причине, что у меня не было патронов, и теперь, на бегу, я
все ломал голову над тем, где бы достать патрон, только один патрон. Я
вспомнил на бегу про тот патрон, который в прошлом году уронил в
поленницу. Да разве его там найдешь? Я уже раз двадцать пробовал, и все
без толку. Занять было не у кого, а дома я давно уже перерыл все ящики -
хоть бы один патрон завалялся где-нибудь. Я понимал, что бегу зря, но
все-таки бежал. По заросшему высокой травой берегу я спустился к реке,
прыгнул в воду, переплыл глубокое место, потом пошел вброд, потом,
пробираясь сквозь ивовые заросли, вскарабкался на высокий берег и побежал
к дому.
Дома я сразу же бросился к поленнице и, тяжело дыша и отдуваясь, стал
шарить в ней, разгребая щепки руками и ногами. Найти этот патрон в груде
прошлогодних щепок и опилок я, конечно, не смог и, отчаявшись, вошел в
дом. Заглянул в ствол своей винтовки - пусто. Я прекрасно знал это и
все-таки надеялся. Но теперь мне оставалось одно. Отца не было дома - он
рубил дрова в лесу; я вошел в его комнату и снял со стены отцовский
дробовик. Он был такой тяжелый, что я едва не выронил его, когда снимал. В
магазине лежала обойма с тремя патронами. Ружье было вычищено, но из него
уже много лет не стреляли. Отец сам неохотно пользовался им и держал
заряженным просто на всякий случай. Я снял его и выволок во двор. Это был
тягчайший проступок. Мне строго-настрого запрещалось прикасаться к этому
ружью. Но сейчас мне было все равно.
Взвалив тяжелый дробовик, словно бревно, на плечо, я бегом пустился в
обратный путь. Я уже порядком устал и вскоре должен был перейти на быстрый
шаг...
