 |
Приходилось жить -- и ты жил, по привычке, которая превратилась в инстинкт, -- с сознанием того, что каждое твое слово подслушивают и каждое твое движение, пока не погас свет, наблюдают...
Джордж Оруэлл (George Orwell)
«1984»
онизив голос, со священным трепетом, обнажать голову перед его портретом, почитать благодетелем, дающим хлеб наш насущный и все земные блага, и сознавать, что мы посланы в это..
Марк Твен (Mark Twain)
«No 44, таинственный незнакомец»
Ученый Томас Гекели рассказывает, что, когда они высадились, из зарослей выбежала нагая белая женщина. Женщину звали Барбара Томсон. Четыре года назад он..
Алан Маршалл (Alan Marshall)
«Мы такие же люди»
Смотрите также:
Борис Дубинин. Явь и страсть Хулио Кортасара
Жизнь и творческая деятельность Хулио Кортасара
Хулио Кортасар. Прощай, Робинзон
Вы читаете «Лента Мебиуса», страница 1 (прочитано 0%)
«Жаркие ветры», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Из цикла Материал для ваяния», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Киндберг», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Пер. В. Симонова
Это необъяснимо. Все больше отдалялась она от тех мест, где каждая вещь
замкнута строгими очертаниями и гранями, каждая имеет свое твердое и
неизменное имя. Все глубже погружалась в тихую, зыбкую), бездонную глубину,
где медленно плывут смутные и прохладные, как утренний туман, облака.
Кларисса Лиспектир.* "Дикое сердце"
In memoriam J. М. у R. A.1
Кто знает, возможно ей и достаточно было, как она это сделала потом,
упрямо задаться такой целью, и она увидела бы, почувствовала бы себя со
стороны так же отчетливо и ясно, как выглядела и чувствовала, крутя педали
велосипеда, катящегося в глубь леса, еще по-утреннему прохладного, свежего,
по тенистым тропинкам между высокими папоротниками, где-то в одном из
уголков Дордони, который потом стяжает недолгую и сомнительную славу на
страницах газет и в радиопередачах, представила бы себе молчание деревьев и
этот рассеянный и невозмутимый, вечный полусвет, сквозь который она, Жанет,
скользила светлым пятном; металлически позвякивала ее непрочно прикрепленная
к алюминиевой раме фляга, в упругую пустоту уходили педали, а легкий ветерок
трепал, расстегивал блузку, сжимал груди -- двойная ласка в этом беззвучном
скольжении меж двойного ряда деревьев и папоротников, внутри светящегося
зеленого тоннеля, пахнущего грибами, мохом, сыростью -- каникулы.
Лес был тот и не тот, во всяком случае это был другой лес для Робера,
которого гнали с ферм, который был грязен, потому что провел ночь,
прижимаясь к подстилке из жухлых шершавых листьев; луч солнца, пробившийся
сквозь кроны кедров, упал ему в лицо, и он тер глаза, смутно пытаясь
сообразить, что делать дальше -- оставаться ли в этих краях или спуститься в
долины, где, возможно, его ждала кое-какая работа и кувшин молока, а потом
он снова сможет вернуться на большие дороги или затеряться все в тех же
лесах, вечно голодный, одолеваемый бессильной, сводящей скулы яростью.
На узком перепутье Жанет затормозила в нерешительности: налево, или
направо, или по-прежнему прямо, настолько зелено и свежо все было кругом,
будто вся земля раскрылась перед ней огромной доверчивой ладонью. Она
выехала из лагеря, как только рассвело, потому что воздух в спальне был
спертый от тяжелого дыхания, от обрывков чужих кошмаров, от запаха грязных
тел, а до полуночи они, разбившись на компании, весело распевали и жарили
кукурузу, прежде чем одетыми свалиться без сил на походные холщовые койки --
девочки в одной половине, мальчики в другой, недовольные этими идиотскими
правилами, уже полусонные, но все еще продолжающие безобидно подшучивать над
девчонками.
Страницы: (11) : 1234567891011
Тем временем:
...
Ее тетушки - в дни молодости ужасные кокетки и ветреницы - были, можно
сказать, предназначены к роли бдительных стражей и строгих судей поведения
своей юной племянницы, ибо нет более чопорных и неумолимых дуэний, чем
состарившиеся кокетки. Они почти не спускали с нее глаз; она никогда не
выходила из замка без большой свиты, или, вернее, охраны, и ей постоянно
внушали правила благопристойности и беспрекословного послушания; а что
касается мужчин, то - боже милостивый! - ее научили держать их на таком
почтительном расстоянии, относиться к ним с таким недоверием, что без
надлежащего дозволения она не посмела бы взглянуть даже на самого красивого
кавалера в мире - да, да! - не посмела бы, даже если бы он умирал у ее ног.
Прекрасные результаты такой системы были очевидны. Молодая девушка
могла служить образцом послушания и благонравия. В то время как ее
сверстницы растрачивали свое девическое очарование среди мирской сумятицы и
мишуры, так что нежный цветок его мог быть сорван и потом выброшен
какой-нибудь безжалостною рукой, она застенчиво и целомудренно, как роза
между шипами-телохранителями, расцветала под бдительным оком добродетельных
старых дев и превратилась, наконец, в прелестную девушку. Тетушки
поглядывали на нее с гордостью и торжеством, похваляясь, что, хотя всем
другим юным девам на свете недолго споткнуться, с наследницей рода
Каценеленбоген, благодарение небу, ничего подобного случиться не может.
Хотя барону Ландсхорту и не посчастливилось иметь много детей, все же
за его стол садилась куча народу, так как судьба с избытком наградила его
бедными родственниками. Все они, как один, обладали характером пылким и
привязчивым, что вообще свойственно небогатой родне; все обожали барона и
пользовались любым подходящим случаем, чтобы налетать к нему целыми стаями и
оживлять своим присутствием замок...
