 |
Я вышел на набережную Тюильри, но перейти Сену и прогуляться в одиночестве по левому берегу, где прошло мое детство, не решился...
Патрик Модиано (Patrick Modiano)
«Утраченный мир»
Он сидел перед зеркалом у входа в магазин на Риджент-сэркус и разглядывал себя с таким блаженным самодовольством, какое мне случалось наблюдать только на собраниях приходского совета...
Джером Клапка (Jerome Klapka)
«О суете и тщеславии»
Их имена выдавали скрытое пристрастие родителей к романтике, а имена родителей, в свою очередь, свидетельствовали о том, что эта страсть оказалась наследственной...
Марк Твен (Mark Twain)
«Наследство в тридцать тысяч долларов»
Смотрите также:
Страницы биографии. Библиография
Жизнь и творческая деятельность Хулио Кортасара
Борис Дубинин. Явь и страсть Хулио Кортасара
Вы читаете «Жаркие ветры», страница 1 (прочитано 0%)
Пер. Э.Брагинской
Трудно решить, кому из них пришло это в голову,-- скорее Вере, когда
они праздновали день ее рождения. Маурисио захотел открыть еще одну бутылку
шампанского, и они, смакуя его маленькими глотками, танцевали в гостиной,
где от дыма сигарет и ночной духоты загустевал воздух, а может, это придумал
Маурисио в тот миг, когда печальный "Blues in Thirds"' принес из далекого
далека воспоминания о первой поре, о первых пластинках, о днях рождения,
которые были не просто привычным, отлаженным ритуалом, а чем-то иным,
особым... Прозвучало это шуткой, когда болтали, улыбались как заговорщики,
танцуя в полудреме, дурманной от вина и сигарет, а почему бы и нет, ведь, в
конце концов, вполне возможно, чем плохо, проведут там лето; оба равнодушно
просматривали проспект бюро путешествий, и вдруг -- идея, то ли Веры, то ли
Маурисио, взять и позвонить, отправиться в аэропорт, попробовать, может,
стоит свеч, такое делается разом -- да или нет, в конце концов, плохо ли,
хорошо ли, вернутся под защитой безобидной привычной иронии, как
возвращались из стольких безрадостных поездок, но теперь надо попытаться
по-другому, все взвесить, решить.
На этот раз (в том и новизна идеи, которая пришла Маурисио, хотя могла
зародиться от случайно оброненного замечания Веры, как-никак двадцать лет
совместной жизни, полное совпадение мыслей: фразу, начатую одним,
заканчивает другой на противоположном конце стола или телефонного провода)
нет, все может повернуться иначе, надо лишь упорядочить, утвердить кодекс, и
-- развлекайся хотя бы с самого начала, с того -- просто бред!-- что они
полетят разными самолетами, поселятся в одном отеле, но как совершенно
чужие, а потом, дня через два-три, случайно встретятся где-нибудь в столовой
или на пляже, у каждого возникнут новые знакомства, как всегда на курортах,
договоримся заранее -- держаться друг с другом любезно, упомянуть о своей
профессии, представиться, ну, скажем, за коктейлем, где будет столько разных
профессий и судеб и столько той тяги к легкому, необременительному
приятельству летних отпусков.
Нет, никто не обратит внимания, что у них одна и та же фамилия, она
такая распространенная, но куда как забавно, что их отношения станут
складываться посте-
Блюз в терциях (англ.).
пенно, подчиняясь ритму жизни всего отеля, оба заведут свои компании,
будут развлекаться врозь, не искать встреч друг с другом и лишь время от
времени видеться наедине и смотреть глаза в глаза, как сейчас под звуки
"Blues in Thirds"; на какой-то миг они останавливались, поднимая бокалы с
шампанским, и тихо, в такт музыки, чокались -- дружески и утомленно, и вот
уже половина первого среди дыма сигарет и аромата духов, сам Маурисио выбрал
их для этого вечера, но вдруг засомневался -- не спутала ли Вера, а она,
вздергивая чуть-чуть нос, втягивая воздух, принюхивалась, это было ее,
какое-то особенное движение.
Тем временем:
... Но это между
прочим.
Контора моя помещалась на Уолл-стрит, в доме под номером **. С одной
стороны окно ее выходило в просторный белый колодец со стеклянной крышей,
прорезавший все здание сверху донизу. Можно, конечно, сказать, что вид из
этого окна был скучноватый; художник-пейзажист сказал бы, что в нем "мало
жизни". Но недостаток этот сторицею возмещался видом, открывавшимся из моей
конторы в противоположную сторону. Здесь перед окнами расстилался ничем не
заслоненный вид на высокую кирпичную стену, почерневшую от времени и никогда
не освещаемую солнцем; для того чтобы рассмотреть все ее красоты, не
требовалось даже подзорной трубы, ибо воздвигнута она была, для удобства
близоруких зрителей, на расстоянии десяти футов от моих окон. А поскольку
окружающие здания были весьма высокие, моя же контора помещалась всего на
втором этаже, то пространство между этой стеной и нашим домом сильно
напоминало огромный квадратный ствол шахты.
В пору, предшествовавшую появлению Бартлби, у меня служили два
переписчика и подающий надежды мальчик на побегушках: Индюк, Кусачка и
Имбирный Пряник. Могут возразить, что таких имен не найти ни в одном
справочнике. Но это и были не имена, а клички, которые трое моих служащих
дали друг другу, тем самым, как им казалось, определяя наружность или нрав
каждого из них. Индюк был низенький толстенький англичанин примерно одного
со мною возраста, то есть лет около шестидесяти. По утрам лицо его, можно
сказать, радовало своим здоровым румянцем, но после полудня - в этот час он
обедал - оно пылало, как угли в камине на рождество, и продолжало пылать,
хотя и все менее жарко, до шести часов вечера, после чего я уже не видел
обладателя этого лица, которое, достигая своего зенита вместе с солнцем, как
будто с ним вместе и закатывалось, а на следующий день опять всходило,
поднималось и клонилось к закату во всей своей непреходящей славе...
