 |
Над голубыми глазами, неизменно сверкавшими холодным огнем, , кустились светлые брови. Он был прусский аристократ, надменный и властный, но мать его была польская графиня...
Лоуренс Герберт (Lawrence Herbert)
«Прусский офицер»
Когда Пол Оверт заметил, что сидящие под деревьями люди начинают обращать на него внимание, он вернулся сквозь раскрытые двери назад, в длинную галерею, гордость этого дома...
Генри Джеймс (Henry James)
«Урок мастера»
В действительности это было скорее предвидение, облеченное в образы липучки для мух и сообщества обезьян; но всякий раз подобные предсказания удаются т..
Роберт Музиль (Robert Musil)
«Прижизненное наследие»
Другие книги автора:
Анна Каневская. Хулио Кортасар. Игра в классики
Хулио Кортасар “Игра в классики” (Rayuela)
Аргентинское танго в Париже, или Куда приводят классики
“Игра в классики”, по определению критиков, — “первый великий латиноамериканский роман”, произведение классическое настолько, насколько вообще может считаться классикой что-либо столь же новаторское. Лишенная традиционной линейной композиции (“Я писал длинные пассажи «Игры…» без какой-либо идеи относительно того, где они могли быть расположенными или какова была их причина”, — писал автор), эта книга разводит по разным углам ринга реальность и причудливое околофантастическое пространство, созданное безумным гением аргентинского писателя Хулио Кортасара (Julio Cortazar).
В описании трудовых будней интеллигента Орасио Оливейры по обе стороны Атлантики, в Париже и Буэнос-Айресе, его отношений с двумя равно желанными женщинами — француженкой Полой и уругвайкой Магой — и “заклятым другом” писателем Морелли (воображаемым alter ego Оливейры) можно узреть почти автобиографичную исповедь самого автора — аргентинца по сути, француза по форме. Но это было бы слишком просто. Кортасар, создавая самое сложное, зрелое и концептуальное из своих произведений, вряд ли желал свести умозрительное к видимому. Ему скорее просто нравится рассуждать устами главных героев книги о том, почему так тесно жить, куда попадают люди, которые доходят до последнего класса в этой замечательной игре, и о том, что, да, пожалуй, после обеда будет дождь, и передай мне чашку с мате, дорогая, эта жара нас всех погубит. Но только после того, как мы доиграем.
“Игра в классики” — тягучая, сочная, полная полуденного зноя и изысканной эротики проза. Квинтэссенцией этого гремучего коктейля является эпизод, когда Мага (а может быть, и Пола — кто их поймет, этих аргентинцев, говорят одно, подразумевают другое) балансирует на тонкой доске, перекинутой между окнами двух своих любовников, и играет с одним из них в “угадайку”. Этот незначительный по объему эпизод написан так, что читатель забывает о том, что он сидит, кутаясь в плед, в холодной зимней комнате и читает. Нет, он там, смотрит на Магу снизу или из одного из окон, желая, чтобы она пошла именно к нему, или же не смотрит вообще, потому что он и есть она, и потому он не читает, а просто здорово развлекается на доске.
Нырнув в эту книгу, сложно из неё выбраться, ведь на её страницах намного больше символов, чем кажется на первый взгляд. Кортасар, как утверждают критики, — предтеча постмодернизма, ибо в его текстах много явного и неявного цитирования себя и других классиков, очень много иронии. Но “Игра в классики” — это не просто мастерски написанная книга, а живая история, масштабная картина маслом не только всей-всей-всей нашей жизни, но и наших снов.
Тем временем:
...
Веками смотрел он на людей, коленопреклоненных, распростертых на церковном
полу, устремляющих взоры к небу, бубнящих разную чепуху, в которую они
верили. Трусливый сброд, провонявший верой во всякое вранье! Тошнотворная
смесь из страха, путаных мыслей, убогой надежды ускользнуть от судьбы,
выкарабкаться! Наконец-то он сбежал!
Он освободился от своих оков и ступил жилистой ногой на алтарь,
опрокинув чашу со святыми дарами. В гневе спустился он на пол и пинками
расшвырял скамеечки для молящихся. Вокруг висели святые с благочестивыми
восторженными лицами, реликвии за решетками пахли гнилью, в апсиде горел
свет, там на затхлой соломе лежал младенец и восковая мать стояла перед
ним на коленях - лживый, бессмысленный хлам! Ударом ноги он распахнул
двери и вышел в ветреную ночь.
Он скажет правду!
Выйдя за ворота, он остановился и огляделся. Вот, значит, как у них тут
устроено, у людей. Здесь они и живут.
Он остановился у ворот одного дома и окинул их горящим взглядом. Потом
мечом, который носил при себе, вырезал на воротах крест.
- Ты умрешь! - сказал он.
Потом он пошел к другому дому. Глядя на ангела сбоку, можно было
подумать, что он горбат, так были сложены крылья у него за широкими
плечами. У этого дома он тоже остановился и тоже вырезал крест.
- Ты умрешь! - сказал он.
Так шел он от дома к дому и вырезал кресты коротким и тяжелым, как нож
мясника, мечом.
Ты умрешь. Ты умрешь. И ты умрешь. И ты умрешь. И ты!
Он обошел весь город, борясь с ветром, и не пропустил ни одного дома.
Сделав свое дело, он вышел за городской вал, в ночь, где уже не было
никакого человеческого жилья. Там он сбросил плащ и остался нагим. И,
развернув крылья, ангел поднялся в широко распахнутую тьму.
Проснувшись утром, люди удивились, обнаружив на каждом доме крест. Но
они вовсе не испугались. Интересно, говорили они, как это произошло и
почему...
